Среди многих вождей и диктаторов двадцатого столетия, Председатель КНР Мао Цзэ-дун занимает особое место. Несмотря на то, что после его смерти прошли уже три десятилетия бурных событий, историческая роль Мао не была подвергнута кардинальному пересмотру, и он по-прежнему пользуется популярностью среди немалой части интеллектуалов всего мира. Да и страна, Великим Кормчим которой он являлся, отнюдь не потерпела крах, а напротив, уверенными шагами движется по пути к могуществу и процветанию. Видимо было в личности и философии Мао что-то очень живое, находящееся в мистической связи с неизвестным и загадочным будущим. И не зря, громадный авторитет Великого Кормчего во многом зиждился на его умении предвидеть события.

Вообще, Мао походил на крестьянских вождей китайской древности и средневековья. Чтобы победить, такой вождь должен был, с одной стороны, использовать «революционную теорию» (хоть буддийского Белого лотоса), с другой - использовать подручный материал старого общества (образованных спецов - помещиков-конфуцианцев, элементы классической культуры, инфраструктуры и др.). На некоторых старых фотографиях Председатель Мао напоминает Нестора Махно (не зря Мао упрекали в «партизанщине»). Это говорит о том, что, в некоей альтернативной истории, крестьянско-анархистский вождь России мог пойти гораздо дальше.

Поэтому, не удивительно, что отношения между Коминтерном и Мао напоминали отношения древних и средневековых китайских сект (Желтых повязок, Белого лотоса и др.) с удачливыми «полевыми командирами» (Лю Баном, Чжугэ Ляном, Чжу Юаньчжаном), которым неоднократно удавалось основать новую династию. Эти командиры использовали идеологию и некоторые оргструктуры сект, но руководствовались, прежде всего, интересами практической политики, а не догмами. Поэтому Мао навлекал на себя частые обвинения в «волюнтаризме», хотя (за исключением некоторых очень серьезных просчетов - например, печального «Большого скачка», повлекшего чудовищный массовый голод в китайской деревне) он был ближе к реальности, чем упертые работники Коммунистического интернационала.

Советский Союз, безусловно, сделал чрезвычайно много для победы китайских коммунистов. Сама КПК была создана под патронажем Коминтерна. А передача Маньчжурии Мао, дала ему великолепный плацдарм для наступления на своего заклятого врага - лидера националистов Чан Кай Ши.

И все же, возник трагический китайско-советский антагонизм. Тому  имелось много причин. Были и субъективные: экспансионизм верхушки Коминтерна, имперская политика советского руководства, наконец, бестактность Хрущева, не понимающего, с какой великой цивилизацией он имеет дело. И, с другой стороны - стремление лидеров Китайской Народной Республики перехватить лидерство в мировом коммунистическом движении. Были и объективные причины, например, Китай проходил те же революционные процессы, что и СССР, но с опозданием на одну фазу.

Когда в Советском Союзе происходили «незаконные репрессии» и создавались колхозы, в Китае царила «романтика гражданской войны».  Когда Никита Хрущев громил «культ личности», Мао начал «большой скачок» - китайский вариант коллективизации в сельском хозяйстве. Когда в СССР воцарился «застой», в КНР начались репрессии - «культурная революция». Все это причиняло немало хлопот закостенелой советской версии марксизма.